Неточные совпадения
Татьяна любопытным взором
На воск потопленный
глядит:
Он чудно вылитым узором
Ей что-то чудное гласит;
Из блюда, полного
водою,
Выходят кольца чередою;
И вынулось колечко ей
Под песенку старинных дней:
«Там мужички-то всё богаты,
Гребут лопатой серебро;
Кому поем, тому добро
И слава!» Но сулит утраты
Сей песни жалостный напев;
Милей кошурка сердцу дев.
То направлял он прогулку свою по плоской вершине возвышений, в виду расстилавшихся внизу долин, по которым повсюду оставались еще большие озера от разлития
воды; или же вступал в овраги, где едва начинавшие убираться листьями дерева отягчены птичьими гнездами, — оглушенный карканьем ворон, разговорами галок и граньями грачей, перекрестными летаньями, помрачавшими небо; или же спускался вниз к поемным местам и разорванным плотинам —
глядеть, как с оглушительным шумом неслась повергаться
вода на мельничные колеса; или же пробирался дале к пристани, откуда неслись, вместе с течью
воды, первые суда, нагруженные горохом, овсом, ячменем и пшеницей; или отправлялся в поля
на первые весенние работы
глядеть, как свежая орань черной полосою проходила по зелени, или же как ловкий сеятель бросал из горсти семена ровно, метко, ни зернышка не передавши
на ту или другую сторону.
Когда он очнулся, то увидал, что сидит
на стуле, что его поддерживает справа какой-то человек, что слева стоит другой человек с желтым стаканом, наполненным желтою
водою, и что Никодим Фомич стоит перед ним и пристально
глядит на него; он встал со стула.
Да и зачем оно, это дикое и грандиозное? Море, например? Бог с ним! Оно наводит только грусть
на человека:
глядя на него, хочется плакать. Сердце смущается робостью перед необозримой пеленой
вод, и не
на чем отдохнуть взгляду, измученному однообразием бесконечной картины.
«Нашел свое, — думал он,
глядя влюбленными глазами
на деревья,
на небо,
на озеро, даже
на поднимавшийся с
воды туман. — Дождался! Столько лет жажды чувства, терпения, экономии сил души! Как долго я ждал — все награждено: вот оно, последнее счастье человека!»
Мы идем, идем —
Остановимся,
На леса, луга
Полюбуемся.
Полюбуемся
Да послушаем,
Как шумят-бегут
Воды вешние,
Как поет-звенит
Жавороночек!
Мы стоим,
глядим…
Очи встретятся —
Усмехнемся мы,
Усмехнется нам
Лиодорушка.
Итак, я лежал под кустиком в стороне и поглядывал
на мальчиков. Небольшой котельчик висел над одним из огней; в нем варились «картошки». Павлуша наблюдал за ним и, стоя
на коленях, тыкал щепкой в закипавшую
воду. Федя лежал, опершись
на локоть и раскинув полы своего армяка. Ильюша сидел рядом с Костей и все так же напряженно щурился. Костя понурил немного голову и
глядел куда-то вдаль. Ваня не шевелился под своей рогожей. Я притворился спящим. Понемногу мальчики опять разговорились.
Вскочила и, быстро пробежав по бревнам, исчезла, а Клим еще долго сидел
на корме лодки,
глядя в ленивую
воду, подавленный скукой, еще не испытанной им, ничего не желая, но догадываясь, сквозь скуку, что нехорошо быть похожим
на людей, которых он знал.
Глядя в деревянный, из палубной рейки, потолок, он следил, как по щелям стекает
вода и, собираясь в стеклянные, крупные шарики, падает
на пол, образуя лужи.
Все молчали,
глядя на реку: по черной дороге бесшумно двигалась лодка,
на носу ее горел и кудряво дымился светец, черный человек осторожно шевелил веслами, а другой, с длинным шестом в руках, стоял согнувшись у борта и целился шестом в отражение огня
на воде; отражение чудесно меняло формы, становясь похожим то
на золотую рыбу с множеством плавников, то
на глубокую, до дна реки, красную яму, куда человек с шестом хочет прыгнуть, но не решается.
— Вероятно — греют
воду, — неохотно ответил Самгин и подвинулся ближе к ней, тоже
глядя на дымок.
— «Что-о? почему это уши? — думал я,
глядя на группу совершенно голых, темных каменьев, — да еще и ослиные?» Но, должно быть, я подумал это вслух, потому что кто-то подле меня сказал: «Оттого что они торчмя высовываются из
воды — вон видите?» Вижу, да только это похоже и
на шапку, и
на ворота, и ни
на что не похоже, всего менее
на уши.
Это не слегка сверху окрашенная
вода, а густая яхонтовая масса, одинаково синяя
на солнце и в тени. Не устанешь любоваться,
глядя на роскошное сияние красок
на необозримом окружающем нас поле
вод.
Когда царь персидский Камбиз завоевал Египет и полонил царя египетского Псаменита, он велел вывесть
на площадь царя Псаменита с другими египтянами и велел вывести
на площадь две тысячи человек, а с ними вместе Псаменитову дочь, приказал одеть ее в лохмотья и выслать с ведрами за
водой; вместе с нею он послал в такой же одежде и дочерей самых знатных египтян. Когда девицы с воем и плачем прошли мимо отцов, отцы заплакали,
глядя на дочерей. Один только Псаменит не заплакал, а только потупился.
Ухватил всадник страшною рукою колдуна и поднял его
на воздух. Вмиг умер колдун и открыл после смерти очи. Но уже был мертвец и
глядел как мертвец. Так страшно не
глядит ни живой, ни воскресший. Ворочал он по сторонам мертвыми глазами и увидел поднявшихся мертвецов от Киева, и от земли Галичской, и от Карпата, как две капли
воды схожих лицом
на него.
Любо
глянуть с середины Днепра
на высокие горы,
на широкие луга,
на зеленые леса! Горы те — не горы: подошвы у них нет, внизу их, как и вверху, острая вершина, и под ними и над ними высокое небо. Те леса, что стоят
на холмах, не леса: то волосы, поросшие
на косматой голове лесного деда. Под нею в
воде моется борода, и под бородою и над волосами высокое небо. Те луга — не луга: то зеленый пояс, перепоясавший посередине круглое небо, и в верхней половине и в нижней половине прогуливается месяц.
В глаза ему никогда не
гляди, по глазам ничего не разберешь, темна
вода, плут, —
гляди на бороду.
Нехлюдов сел у окна,
глядя в сад и слушая. В маленькое створчатое окно, слегка пошевеливая волосами
на его потном лбу и записками, лежавшими
на изрезанном ножом подоконнике, тянуло свежим весенним воздухом и запахом раскопанной земли.
На реке «тра-па-тап, тра-па-тап» — шлепали, перебивая друг друга, вальки баб, и звуки эти разбегались по блестящему
на солнце плесу запруженной реки, и равномерно слышалось падение
воды на мельнице, и мимо уха, испуганно и звонко жужжа, пролетела муха.
Они, как служащие, были непроницаемы для чувства человеколюбия, как эта мощеная земля для дождя, — думал Нехлюдов,
глядя на мощеный разноцветными камнями скат выемки, по которому дождевая
вода не впитывалась в землю, а сочилась ручейками.
Она несла
на голове глиняный кувшин с
водой и шла прямо, ровной походкой,
глядя вниз
на землю.
Около полудня мы с Дерсу дошли до озера. Грозный вид имело теперь пресное море.
Вода в нем кипела, как в котле. После долгого пути по травяным болотам вид свободной водяной стихии доставлял большое удовольствие. Я сел
на песок и стал
глядеть в
воду. Что-то особенно привлекательное есть в прибое. Можно целыми часами смотреть, как бьется
вода о берег.
— Никак, будь покоен! Я огонь
на ночь в чашку с
водой ставлю, — отвечал он,
глядя в сторону.
Глядя на замерзшие протоки, можно подумать, что Уленгоу и летом богата
водой.
Ночь была ясная и холодная. Звезды ярко горели
на небе; мерцание их отражалось в
воде. Кругом было тихо и безлюдно; не было слышно даже всплесков прибоя. Красный полумесяц взошел поздно и задумчиво
глядел на уснувшую землю. Высокие горы, беспредельный океан и глубокое темно-синее небо — все было так величественно, грандиозно. Шепот Дерсу вывел меня из задумчивости: он о чем-то бредил во сне.
Велел ей что-то отец. Убежала и опять пришла, принесла кувшинчик жестяной. Подала
воду, сама села
на корточки, вся изогнулась так, что плечи ниже колен ушли. Сидит, глаза раскрыла,
глядит на Жилина, как он пьет, как
на зверя какого.
Спрашиваю: где же сесть? Указывают
на нары. Я сел
на бочонок с
водой, потом, набравшись духу, сел
на нары между обоими преступниками. Спросил, какой губернии, то да сё, потом стал напутствовать. Только во время исповеди
гляжу — проносят мимо окна столбы для виселицы и всякие эти принадлежности.
Быстро опущенный гроб хлюпнул в
воду. Комья глины стучат по крыше, гроб дрожит,
вода брызжет, а каторжные, работая лопатами, продолжают говорить про что-то свое, и Келбокиани, с недоумением
глядя на нас и разводя руками, жалуется...
И опять смех, и недоставало только, чтобы киты, высунув морды из
воды, стали хохотать,
глядя на нас.
— Он и то с бурачком-то ворожил в курье, — вступился молодой парень с рябым лицом. — Мы, значит, косили, а с угору и видно, как по осокам он ходит… Этак из-под руки приглянет
на реку, а потом присядет и в бурачок себе опять
глядит. Ну, мы его и взяли, потому… не прост человек. А в бурачке у него
вода…
— Ох уж эти мне затеи! — говорила она. — Ох уж эти выдумщики! Статочно ль дело по ночам в лодке кататься! Теперь и в поле-то опасно, для того что росистые ночи пошли, а они вдруг
на воду… Разум-от где?.. Не диви молодым, пожилые-то что?
Вода ведь теперь холодна, давно уж олень копытом в ней ступил. Долго ль себя остудить да нажить лихоманку. Гляди-ка, какая стала — в лице ни кровинки. Самовар поскорее поставлю, липового цвету заварю. Напейся
на ночь-то.
— Что ты все хмуришься, голубка моя?.. Что осенним днем
глядишь? — с нежностью спрашивал у дочери Марко Данилыч, обнимая ее и целуя в лоб. — Посмотрю я
на тебя, ходишь ты ровно в
воду опущенная… Что с тобой, моя ясынька?.. Не утай, молви словечко, что у тебя
на душе, мое сокровище.
А
на душе как-то все неспокойно — смотрит
на хозяйство,
глядит в таз с
водой, любуясь, как турманá кувыркаются в поднебесье, а ровно ничего не видит.
С удивлением
глядел студент
на деревья, такие чистые, невинные и тихие, как будто бы бог, незаметно для людей, рассадил их здесь ночью, и деревья сами с удивлением оглядываются вокруг
на спокойную голубую
воду, как будто еще дремлющую в лужах и канавах и под деревянным мостом, перекинутым через мелкую речку, оглядываются
на высокое, точно вновь вымытое небо, которое только что проснулось и в заре, спросонок, улыбается розовой, ленивой, счастливой улыбкой навстречу разгоравшемуся солнцу.
Притаив дыханье, глаз не спускали они с чашки, наполненной
водою и поставленной у божницы: как наступит Христово крещенье, сама собой
вода колыхнется и небо растворится;
глянь в раскрытое
на един миг небо и помолись Богу: чего у него ни попросишь, все даст.
Покамест Чапурин с женой перебранивался, Василий Борисыч молча
глядел на Парашу… «Голубушка Дуня, как сон, улетела, — думал он сам про себя. — Не удалось и подступиться к ней… И Груня уехала — разорят Оленево, прости-прощай блинки горяченькие!.. И Устинью в Казань по
воде унесло… Одна Прасковья… Аль уж остаться денька
на четыре?.. Аль уж проститься с ней хорошенько?.. Она же сегодня пригожая!.. Что ж?.. Что раз, что десять, один ответ».
Где ступит Яр-Хмель — там несеяный яровой хлеб вырастает,
глянет Ярило
на чистое поле — лазоревы́ цветочки
на нем запестреют,
глянет на темный лес — птички защебечут и песнями громко зальются, нá
воду глянет — белые рыбки весело в ней заиграют.
Но мне было не до рассказов. Я
глядел на нее, всю облитую ясным солнечным лучом, всю успокоенную и кроткую. Все радостно сияло вокруг нас, внизу, над нами — небо, земля и
воды; самый воздух, казалось, был насыщен блеском.
В жаркий день, когда некуда деваться от зноя и духоты, плеск
воды и громкое дыхание купающегося человека действуют
на слух, как хорошая музыка. Дымов и Кирюха,
глядя на Степку, быстро разделись и, один за другим, с громким смехом и предвкушая наслаждение, попадали в
воду. И тихая, скромная речка огласилась фырканьем, плеском и криком. Кирюха кашлял, смеялся и кричал так, как будто его хотели утопить, а Дымов гонялся за ним и старался схватить его за ногу.
Лицо у него было серьезное, строгое,
глядел он
на воду сердито, как будто собирался выбранить ее за то, что она когда-то простудила его в Донце и отняла у него голос.
С ощущением бессилия и душевной безвкусицы я клал карандаши и альбом
на скамейку лодки и подолгу сидел без движения,
глядя, как вокруг, шевеля застоявшуюся сверкающую
воду, бегали долгоногие водяные комары с светлыми чашечками
на концах лапок, как в тине тихо и томно проплывали разомлевшие лягушки или раки вспахивали хвостами мутное дно.
Пока мать плескалась в
воде с непонятным для меня наслаждением, я сидел
на скамье, надувшись,
глядел на лукавую зыбь, продолжавшую играть так же заманчиво осколками неба и купальни, и сердился…
Гуляет он и любуется;
на деревьях висят плоды спелые, румяные, сами в рот так и просятся, индо,
глядя на них, слюнки текут; цветы цветут распрекрасные, мохровые, пахучие, всякими красками расписанные; птицы летают невиданные: словно по бархату зеленому и пунцовому золотом и серебром выложенные, песни поют райские; фонтаны
воды бьют высокие, индо
глядеть на их вышину — голова запрокидывается; и бегут и шумят ключи родниковые по колодам хрустальныим.
— Что, мол, пожар, что ли?» В окно так-то смотрим, а он
глядел,
глядел на нас, да разом как крикнет: «Хозяин, говорит, Естифей Ефимыч потонули!» — «Как потонул? где?» — «К городничему, говорит, за реку чего-то пошли, сказали, что коли Федосья Ивановна, — это я-то, — придет, чтоб его в чуланчике подождали, а тут, слышим, кричат
на берегу: „Обломился, обломился, потонул!“ Побегли — ничего уж не видно, только дыра во льду и
водой сравнялась, а приступить нельзя, весь лед иструх».
Ромашов рассказал подробно историю своего столкновения с Николаевым. Назанский задумчиво слушал его, наклонив голову и
глядя вниз
на воду, которая ленивыми густыми струйками, переливавшимися, как жидкое стекло, раздавалась вдаль и вширь от носа лодки.
Безучастным, скучающим взором
глядел генерал из окон нового дома
на воды Вопли и
на изрытый, изуродованный берег ее, тот самый, где было когда-то предположено быть лугу и цветнику.
Видят мужики: хоть и глупый у них помещик, а разум ему дан большой. Сократил он их так, что некуда носа высунуть: куда ни
глянут — всё нельзя, да не позволено, да не ваше! Скотинка
на водопой выйдет — помещик кричит: «Моя
вода!» — курица за околицу выбредет — помещик кричит: «Моя земля!» И земля, и
вода, и воздух — все его стало! Лучины не стало мужику в светец зажечь, прута не стало, чем избу вымести. Вот и взмолились крестьяне всем миром к Господу Богу...
Я усердно тру щеткой руки, искоса взглядываю
на нее: не смеется ли? Но
на лице у нее искреннее выражение горделивого удовольствия. Сердце мое полно радости. Я
гляжу на кровавый и белый беспорядок кругом,
на красную
воду в тазу и чувствую себя победителем. Но в глубине где-то шевелится червяк сомнения.
Лаврецкий
глядел на ее чистый, несколько строгий профиль,
на закинутые за уши волосы,
на нежные щеки, которые загорели у ней, как у ребенка, и думал: «О, как мило стоишь ты над моим прудом!» Лиза не оборачивалась к нему, а смотрела
на воду и не то щурилась, не то улыбалась.
Сторона наша лесистая, болотистая и непривольная; куда ни
глянешь — все лес, да
вода, да тундра непроходимая; однако лучше этой стороны, кажется,
на всем свете не сыщешь: все там хорошо.
Ефим принес горшок молока, взял со стола чашку, сполоснул
водой и, налив в нее молоко, подвинул к Софье, внимательно слушая рассказ матери. Он двигался и делал все бесшумно, осторожно. Когда мать кончила свой краткий рассказ — все молчали с минуту, не
глядя друг
на друга. Игнат, сидя за столом, рисовал ногтем
на досках какой-то узор, Ефим стоял сзади Рыбина, облокотясь
на его плечо, Яков, прислонясь к стволу дерева, сложил
на груди руки и опустил голову. Софья исподлобья оглядывала мужиков…